Один знакомый дарвина прочтя

Дарвин - Максим Чертанов

один знакомый дарвина прочтя

Однако сам Дарвин признавал что "между всеми живущими и Рад что хоть ОДИН человек в этой и параллельных темах пытается рассуждать потому обратился к знакомому филологу (не объясняя, откуда отрывок и к какому времени Прочтя про Ваш нео-ламаркизм, вспомнила школьный анекдот. Томас Карлил, один из современников Дарвина (и его знакомый), был, является серотонин), но Дарвин описал их эффект однозначно: "Прочтя это . Вопрос Один знакомый Дарвина, прочтя его книжку "Происхождение человека", очень разозлился. Закончите его подпись в письме Дарвину: "Твой .

Но несостоятельность возражений Данилевского против существования естественного отбора можно доказать и другим путём. Как мы увидим далее, он, главным образом, ставит в вину дарвинизму слишком широкую роль, которую в нём будто бы играет элемент случайности.

Социальное восхождение. Моральное животное

Но, отрицая действие слабых причин, он сам вносит элемент случайности именно в его, противном логике, смысле. Если из тысяч и миллионов существ выживают только десятки или сотни, то где же причина, сохраняющая их от гибели? Ведь факт остаётся фактом. Не желая допустить, что он является результатом действия малых причин, Данилевский вынужден допустить, что он происходит вовсе без причин. Здесь читатели книги Данилевского, может быть, возразят мне: Данилевский, допуская геометрическую прогрессию и борьбу, однако отрицает её интенсивность.

Отрицать-то интенсивность он отрицает, как и всё вообще в учении Дарвина с начала и до конца, но вопрос в том, с каким успехом. Остановимся на одном из доказательств, приводимых им с этой целью и которое он сам, повидимому, считает наиболее убедительным. Для того, чтобы борьба действовала как отбор, -- говорит он, -- необходимо, чтоб она достигла крайней степени напряжения, и поясняет это сравнением села, стоящего при фонтане и при реке.

В первом случае сильнейшие могут вычерпать всю воду, так что слабейшим или опоздавшим её не будет хватать, и они погибнут; но это немыслимо, если село стоит при реке, в которой воды на всех хватает. Так и во всех случаях, -- говорит Данилевский, -- когда мы призываем на помощь борьбу за существование, мы должны доказать, что борющиеся живут при недостаточном для них фонтане, а не при многоводной реке.

Посмотрим теперь с этой точки зрения на пчёл. Они, как известно, строят свои соты с экономией строительного материала, приводящею в изумление математиков. Происхождение этого строительного инстинкта Дарвин объясняет так: Необходимо, чтобы во время первоначального зарождения этого усовершенствованного инстинкта и во всё время борьбы, длившейся, по принятому Дарвином и с его точки зрения совершенно верному масштабу, десятки и сотни тысячелетий, пчёлы эти находились как раз в том положении, как жители нашего степного села, принуждённые добывать воду из одного фонтана во время засухи.

Необходимо, чтобы медоносных цветов было как раз в обрез для доставления им необходимого количества мёда; иначе более экономические постройки не доставляли бы существенной выгоды прародителям нашей теперешней усовершенствованной в архитектурном инстинкте пчелы. Иначе и те и другие, и менее усовершенствованные предки, и улучшенные потомки, находились бы в сущности в совершенно одинаковом положении с жителями села при большой реке: Вслед за этою тирадою Данилевский доказывает более или менее успешно, что число пчёл никогда не может насыщать медоносной производительности обитаемой страны, что, значит, не могло быть между ними достаточно напряжённой борьбы и, следовательно, этою борьбой нельзя объяснить происхождения и усовершенствования строительного инстинкта.

Всё это, может быть, и очень остроумно, -- скажем, в свою очередь, и мы, -- но только доказывает совсем не то, что имелось в виду. Все эти рассуждения о пчёлах и насыщении медоносной способности страны доказывают ещё раз, что Данилевский не усвоил того учения, которое во что бы то ни стало захотел опровергнуть.

Только что мы видели пример смешения конкуренции с прямой борьбой, здесь мы имеем пример обратного. Для объяснения строительного инстинкта пчёл нет надобности предполагать, что искусные архитекторы убивали своих противников, прямо или косвенно вырывая у них кусок изо рта. Строительный инстинкт не есть оружие, направленное против других пчёл, а только оружие в борьбе с условиями существования -- с зимой.

Неискусные строители, истратив непроизводительно свои силы на выработку излишнего и дорогого воска, запасут гораздо менее мёда, и этого запаса может нехватить на всю зиму, вследствие чего они и погибнут. С искусными строителями этого не случится; напротив они будут расселяться всё шире и шире, завоёвывая и такие страны, где зима требует большого запаса мёда. Следовательно, все соображения о том, что борьба за существование немыслима по отношению к пчёлам, потому что они не насыщают медоносной производительности страны, падают сами.

Пчёлы борются не только между собой, но и с зимой, и чего стоит эта борьба, русскому человеку коротко известно. Что же касается вопроса, почему в данной стране столько пчёл, сколько их есть, а не более, то это такой же праздный вопрос, как и вопрос, почему не весь органический мир состоит из одних пчёл. Таким образом, мы видим, что вся хитросплетённая попытка Данилевского опровергнуть существование естественного отбора на основании парадокса, что малая польза -- не польза, а до большой пользы дело не дойдёт, потому что скрещивание до тех пор всё заметёт, -- эта попытка, составляющая всю сущность того, что г.

Страхов называет его открытием, оказалась совершенно несостоятельною, и, вопреки ему, мы можем сказать, что естественный отбор существовал, существует и будет существовать до тех пор, пока его существование не будет опровергнуто доводами более вескими, чем те жалкие софизмы, с которыми мы успели ознакомиться. Отметим прежде всего, что Данилевский не предъявил здесь буквально ни одного нового возражения, а только повторил, в гиперболической форме, возражения, высказанные уже десять и двадцать лет до.

Обнаруженная им будто бы внутренняя несостоятельность заключается в известном всем дарвинистам, и Дарвину прежде всех, антагонизме между нивеллирующим действием скрещивания, стремящегося сглаживать все различия, подводить под общий тип, и диференцирующим действием отбора, стремящегося разнообразить формы, приспособлять их к условиям существования. Данилевский пытается изобразить действие скрещивания в невозможных, преувеличенных размерах и, наоборот, свести на ничто действие естественного отбора.

Первого он старается достигнуть при помощи своей пешки о сирени, а второго -- при помощи софизма о бесполезности или даже вреде малой пользы. Но ни то, ни другое своей цели не достигает, а следовательно, никакой внутренней и существенной несостоятельности в дарвинизме не оказывается, и он остаётся тем же, чем был до появления книги Данилевского. Убедившись в полной несостоятельности основного возражения Данилевского, мы можем теперь остановиться на разъяснении некоторых частностей, некоторых сомнений или недоразумений, которые естественно могли возникнуть по пути.

Прежде всего необходимо отвечать на инсинуации Данилевского проходящие по всей его книге по поводу какого-то староверческого дарвинизма, коснеющего в предрассудках, в противность самому Дарвину, отрекшемуся будто бы от коренных основ своего учения. Привожу это место из книги Данилевского дословно, так как оно служит характернейшим образцом той формы выражения, к которой он постоянно прибегал для того, чтобы совершенно внешними приёмами озадачивать читателя.

Не странно ли, что прошло более пятнадцати лет с тех пор, как Дарвин будто бы фактически отрёкся от своего учения, а, кроме Данилевского, никто из многочисленных противников этого учения и бесчисленных его сторонников этого не приметил.

Не заметил этого и сам Дарвин; я его видел через несколько лет после появления этой роковой будто бы фразы, и он всё ещё считал себя дарвинистом. На этот раз шансы решительно против Данилевского и открытого им самоотречения Дарвина. В чём же заключается эта роковая выписка?

В том, что Дарвин, соглашаясь с приведённым ему Флимингом Дженкинсом ещё в г. Если, например, какая-нибудь птица могла бы легче добывать себе корм, когда клюв её был бы загнут, и если б она родилась с клювом сильно загнутым и вследствие этого благоденствовала бы, то, тем не менее, был бы лишь очень малый шанс на то, чтоб эта единственная особь продолжала свою породу и привела к уничтожению обыкновенной формы. Но едва ли может быть сомнение, судя по тому, что мы видим в домашнем состоянии, что этот результат последовал бы от сохранения в течение многих поколений большого числа особей с более или менее загнутыми клювами и от гибели гораздо большего числа птиц с прямыми клювами".

В этих-то словах Данилевский и усматривает полное отречение от теории и поясняет, что "чистый, беспримесный, не смягчённый дарвинизм", в котором он подозревает и меня, требует будто бы, чтобы форма происходила непременно от одного неделимого, так как допускать происхождение её от нескольких значит -- впасть в противоречие, доводящее до самоуничтожения. Но не трудно убедиться, что эта дилемма существует только в воображении Данилевского.

Если бы Данилевский не скрыл в приведённой им выписке, что период начинается словом "Nevertheless". Следовательно, приводя это место, без связи с предыдущим, как доказательство какого-то противоречия с самим собой, какого-то самоотречения Дарвина, Данилевский утверждает прямо противное истине.

И после этого, через несколько страничек, он осмеливается говорить о Дарвине, чьё идеальное научное беспристрастие признавалось всеми его противниками: Вот к чему сводится это обвинение Дарвина в самоуничтожении, проходящее по всей книге Данилевского, от введения до заключительной главы.

Но, может быть, возразят: Ведь, по мнению Данилевского, допускать, что новые разновидности могут образоваться из большого числа особей, обладающих в большей или меньшей степени данным признаком, значит отказаться от основных положений теории. Это утверждение Данилевского, как и предшествовавшее, не имеет ни тени основания. Но ничего подобного Дарвин не "признаёт необходимым"; это только "честный" полемический приём его критика.

Во-первых, эти многочисленные, но обладающие в большей или меньшей степени данным признаком, особи могут являться, как результат скрещивания. Этим отражается между прочим, как уже замечено выше, и возражение, которое Данилевский не раз предъявляет дарвинизму, именно, что мелкие различия не будут сохраняться отбором, а при помощи крупных, резких черт не может быть достигнута тонкая приспособленность, как он выражается, "мозаичность" органических форм.

Скрещивание и будет представлять отбору каждое уклонение во всевозможных оттенках различия. Во-вторых, нет никакого основания утверждать, вместе с Данилевским, что возникновение уклонных форм не в одном, а во многих экземплярах невероятно. Совершенно обратно, не повторяющееся появление одного исключительного неделимого гораздо менее понятно.

Ведь не в буквальном же смысле это случайное. Случайным мы его называем только в смысле редкого и не прослеженного до его ближайших причин. Оно -- только результат взаимодействия внутренних и внешних условий, результат, который может и должен даже повторяться в более или менее сходной форме.

Даже уродливости мы известным образом классифицируем;- значит, имеем дело с явлениями повторяющимися. Стоило Данилевскому припомнить свою 5-лепестную сирень; ведь, не он один и не раз в жизни её видел? А в связи с отбором это возрастание числа изменяющихся существ должно итти ещё быстрее. Так, например, Гофмейстер приводит любопытный пример образования уродливой породы мака в лейпцигском ботаническом саду. Здесь любопытно то, что передавалась не целиком известная уродливая форма, а только возрастала наклонность производить эти уродливые формы.

Итак, допуская возможность одновременных изменений в различных степенях не одного, а нескольких, даже многих неделимых, Дарвин не только не впадает в противоречие с самим собой, но в то же время не противоречит ни наблюдаемой действительности, ни здравой логике, а все попытки Данилевского уверить читателя в существовании какого-то раскола в дарвинизме -- только сомнительный, ничем не оправдываемый полемический приём. Но, конечно, мы давно готовы возразить: В том-то и дело, что он это очень хорошо сознаёт, но искусно отвлекает внимание неопытного читателя от этого возражения, представляющегося читателю сведущему с первых страниц VIII главы.

Именно этот приём его я имел в виду, называя его приёмом не беспристрастного судьи, а неразборчивого на средства адвоката. II тома, как именно то место, где обнаруживается вся несостоят тельность его пресловутого опровержения естественного отбора. Но что же возражает он против этого простого устранения придуманного им затруднения? С одной стороны, он говорит, что, вследствие скрещивания, полезный признак будет ещё более ослаблен, а следовательно, для того, чтоб он сохранился в борьбе, число обладающих им существ должно возрасти в таком же размере.

Но сознавая, что это мало убедительно, он в конце концов сводит свою аргументацию к следующему заключению: Очевидно, это только риторический приём, так как неизвестно, каким образом слагались формы в приводимом ниже фантастическом расчёте. Во всяком случае позволительно сомневаться, точно ли образование пород указанным нами способом должно происходить медленнее невозможного в природе процесса образования чистокровных пород.

Вот и всё возражение.

один знакомый дарвина прочтя

Процесс признаётся невозможным потому, что для него потребовалось бы много времени. Но ведь никто в этом и не сомневается; напротив, не будь этого, и результаты естественного отбора обнаруживались бы так же быстро, как и при отборе искусственном. Значит, в конце концов, всё, что встречается в этих главах, VIII и IX, не опровергает настоящего естественного отбора. Доказательство невозможности действительного естественного отбора только обещано в одной из будущих глав.

Перескочим прямо к этой главе XIIIпотому что, как замечено выше, одно из удобств таких грузных томов, между прочим, заключается именно в возможности давать читателю обещания, до исполнения которых дело доходит лишь тогда, когда читатель, может быть, уже забыл всю обязательную их важность. Здесь Данилевский, опять цифрами, пытается доказать, что процесс развития, предполагаемый дарвинизмом, не вмещается во времени, -- мысль также не новая, но никем ещё не выраженная в подобной форме.

Но никто, кажется, не пытался вычислить другую цифру. Данилевский, со свойственною ему смелостью, не отступил и перед этою задачей. Но, может быть, я не имею права судить об этой части книги, так как она, по заявлению автора, предназначена "для читателя не зоолога и ботаника".

И действительно, читатель приглашается в них выражать в цифрах степени различия между земляникой, малиной и ежевикой, строить пропорции из лошади и курицы, пчелы и устрицы, -- словом, разрешать математические задачи, очевидно, невозможные для ботаника и зоолога. Но Данилевский находит всё это возможным; находит он также возможным схематический рисунок который Дарвин, как он сам определённо выражается, приводит только ради простоты изложения принять за документальную родословную одного вида и из этих ни с чем несообразных данных строить хронологию органического мира.

Повторяю, серьёзному натуралисту с этими цифрами нечего делать; всё вычисление принадлежит к числу тех, о которых у французских школьников сложилась шутка: Но спрашивается, поколений какого организма, человека или бактерий? А между тем продолжительность их различается примерно в 50. Судя по цифрам, Данилевский предпочитает взять за единицу поколение человека. Полюбопытствуем, однако, узнать, каков же конечный результат этих комических вычислений.

Оказывается, что времени в тридцать раз менее, чем потребно для эволюции органического мира, по указанию Данилевского. Привыкнув запугивать своих читателей триллионами и декаллионами, Данилевский, очевидно, сознаёт, что цифра тридцать -- совсем мизерная цифра.

Но как же сделать, чтоб и эта скромная цифра повлияла на воображение читателя? Он прибегает с этой целью к такому рассуждению. Различие в тридцать раз -- не шутка. А попробуйте втиснуть пирамиду в вашу комнату! Так же невозможно втиснуть во времени и Дарвинов процесс развития". Но, и помимо этого, комната и Хеопсова пирамида измеряются очень точно и тою же единицей; при таких условиях различие в 30 и хотя бы только в 30 раз очень существенно.

Но когда сравнивают миллионные величины, а главное, когда сравнивают величину гипотетическую цифру Томсона с величиною совсем фантастической цифра Данилевскогото различие в тридцать раз существенно не отличается от полного равенства. Следовательно, вся эта игра в цифры ничего не доказывает, а между тем в ней должно было заключаться обещанное окончательное опровержение дарвинизма. Убедившись, что попытка Данилевского опровергнуть дарвинизм, доказав его "внутреннюю и существенную несостоятельность", потерпела полное крушение, переходим к другой категории возражений, которым посвящены главы X и XI и которые носят опять-таки громкое название "Невозможность естественного отбора по противоречию между органическим миром, каким он вытекает из этого начала, и миром действительно существующим".

На разборе этих аргументов, очевидно, менее роковых для теории, так как они имеют целью доказать только её невероятность, между тем как те доказывали её невозможность, мы остановимся недолго. Нескольких примеров, одного даже, будет достаточно, чтоб ознакомиться со способом аргументации и степенью её убедительности.

Остановиться же на этой части приходится потому, что это окажется необходимым при обсуждении нападок на дарвинизм с общей философской точки зрения.

Все разнообразные фактические частности этих двух глав, от которых у обыкновенного читателя должно в глазах зарябить, сводятся к одному аргументу. Ваш отбор, -- говорит Данилевский дарвинистам, -- сохраняет и сохранял в течение несметных веков только полезное, совершенное, -- значит, всё в органическом мире должно быть осмысленно. Для Дарвина всё в организации живых существ должно быть приспособлено на пользу самого существа, -- Данилевский же берётся доказать обратное.

Остановимся на самом существенном примере и в то же время одном из наиболее характеристических образцов того способа аргументации Данилевского, в котором самоуверенность и хвастливость возмещают недостаток логики. И вот, -- продолжает уже Данилевский,-- один из ревностнейших приверженцев Дарвинова учения это -- я с торжеством восклицает: Дарвин сам потрудился его найти и поместил на той же странице, на которой сделал свой вызов".

Самоуверенный задор этого заявления Данилевского, признаюсь, на этот раз озадачил и. Попались, думалось мне, потому что мне казалось очевидным, что не осмелится же человек утверждать в такой дерзкой, оскорбительной для Дарвина форме то, чего не в состоянии доказать.

Но моя робость перешла в полное уныние, когда, перескочив через семь страничек, я обратился прямо к выводу. Замечу мимоходом, что все примеры Данилевского до того длинны и растянуты, что нетерпеливый читатель невольно перескакивает прямо к морали басни. Вот что я там прочёл: Впрочем, мы не придаём им столь всесокрушительного значения, как сам Дарвин в приведённом его вызове. Если, что называется, припереть к стене дарвинистов этим, очевидно, неудачным примером самоуверенности основателя их учения, то я, право, не вижу, почему им не отложить в сторону и этого возражения, как они откладывают много других, по моему мнению, гораздо сильнейших" Очевидно, попались, повторял я себе, -- таким тоном говорят только великодушные победители.

Посмотрим, однако, так ли оно на деле. Но прежде позвольте ещё раз объяснить, почему я придаю особое значение этому месту в книге Данилевского. Во-первых, мы видим, что ставкой, по заявлению самого Дарвина, является весь дарвинизм, -- следовательно, Данилевский должен был здесь напрячь все свои диалектические силы.

Чарлз Дарвин и эволюционная теория

Во-вторых, задор приведённых двух фраз доказывает, что Данилевский вполне собой доволен. Страхов рекомендует читателям это место, как одно из удачных. Следовательно, я имею полное право остановиться на нём, как на образце логической аргументации Данилевского. Дарвин, после приведённого выше своего вызова, говорит: Данилевский берётся доказать, что гремучий аппарат именно для того и существует, чтобы приносить вред змее и пользу её врагам. И вот его доказательство.

Из другого свидетельства оказывается, что и олень тоже не боится их, хотя и не пожирает. Одних оленей гремушка не пугает, потому что и свинья почти не идёт в счёт, -- она, конечно, сравнительно недавно введена человеком, а речь идёт об естественном отборе, действующем веками. Все же остальные животные, в том числе и жертвы -- ведь не оленями же питаются змеи, -- приходят от этого шума в оцепенение. Следовательно, на основании этих цитат можно только заключить, что польза очевидна, вред же, в смысле привлечения внимания оленя и свиньи, более чем сомнителен.

И, тем не менее, Данилевский смело заключает: Не обходится и здесь без кавалерийской аллегории: Но он упускает из вида неполноту аллегории: Но Данилевский, очевидно, сам сознаёт, что приводимые цитаты недостаточно убедительны, и самый убедительный довод приберегает к концу. Дознано, что они. Но для привычного слуха так же ясно, что самый слог этой цитаты отзывается чем-то "рококо". Современные натуралисты так не пишут; их змеи разучились "мстить врагам". Так назывался до г.

Значит, Данилевский в конце концов побивает Дарвина ссылкой на один из тех устарелых источников, над которыми Дарвин в этом месте именно и подсмеивается. Всё равно, как если б я возражал Пастеру, что самозарождение организмов всё же существует, потому что в семнадцатом веке ван-Гельмонт из муки приготовлял живых мышей. Ссылка на не имеющую смысла фразу, выхваченную из анонимной статейки затхлого словаря, -- и это называется научная критика! И это называется "прижатьк стене" "самоуверенного Дарвина", а сочинение, где по самым важным вопросам можно встретить подобную аргументацию, провозглашается "самым редким явлением во всемирной печати"!

Но, быть может, мне заметят, что в приведённом заключении Данилевского упоминается о двух примерах, а я разобрал только. Быть может, я слукавил, сильный-то и скрыл. Рассмотрим и второй случай. Это -- рабский инстинкт некоторых муравьев, которые, попав во власть своих победителей, исполняют те же работы, что и в своём муравейнике. Но в этом примере нет даже и тени возражения.

Рабский инстинкт муравьев полезен победителям, это несомненно, но и рабам от него нет никакого вреда, так как они несут те же обязанности, что и дома, ничего не выигрывая, но и ничего не теряя. Их можно было бы ещё укорить в недостатке национального чувства.

  • Социальное восхождение

Об учебе там сам Чарлз вспоминал: Моя страсть к ружейной стрельбе и охоте… привела меня в кружок … молодых людей не очень высокой нравственности… Частенько мы пили не в меру, а затем следовали веселые песни и карты. Наконец, в мае г. Дарвин сдал экзамен на степень бакалавра. Ему полагалось проучиться на факультете еще два семестра, но события повернулись. Пятилетнее кругосветное путешествие подошло к концу 2 октября г.

Теперь Дарвину надлежало приступить к описанию собранных коллекций и публикации данных о поездке. У Дарвина оказался редкий дар рассказчика, умевшего расцветить детали и события, даже не очень занимательные с первого взгляда.

Все началось с Мальтуса? Когда Дарвин впервые задумался над проблемами эволюции? Сам он много раз упоминал, что к своей эволюционной гипотезе пришел в г. Мальтус доказывал, что численность населения на Земле растет со временем в геометрической прогрессии, а средства существования — лишь в арифметической.

Дарвин утверждал, что этот тезис поразил его, и он перевел эту закономерность на всю природу, предположив, что в ней всегда идет борьба за существование, так как для всех рождающихся не хватает источников пищи и среды обитания.

Тезис о наличии такой борьбы между представителями одного и того же вида внутривидовая борьбакак и между особями разных видов межвидовая борьба был основным нововведением Дарвина. Он заявил, что эволюция происходит благодаря отбору особей, лучше приспособленных к внешней среде естественный отбор. Если места под солнцем для всех рождающихся действительно не хватает, и слабые погибают в конкуренции с сильными, то стоит какому-нибудь организму случайно оказаться более приспособленным к окружающей среде, как ему будет легче выжить и дать большее по количеству потомство.

Если улучшенный признак будет сохранен потомками счастливчика, то они начнут теснить менее приспособленных к такой среде сородичей, быстрее размножаться. Природа сделает маленький шажок вперед, а там, глядишь, появится еще более удачливый счастливчик с еще более совершенным строением.

один знакомый дарвина прочтя

И так — миллионы лет, пока существует жизнь на Земле. Однако первый набросок своей гипотезы он якобы сделал не тогда же, а лишь спустя 4 года, в г. Эта рукопись, часто упоминаемая Дарвином в письмах к друзьям, при его жизни не была опубликована.

Почему эти работы не были напечатаны при жизни автора, хотя, как мы увидим дальше, в этом была острая необходимость, теперь уже узнать вряд ли. Неопубликованные рукописи К — гг.

один знакомый дарвина прочтя

Идея укрепилась, а общество созрело для ее восприятия. Об этом свидетельствует еще один, курьезный, пример. В и гг. В нем излагалась идея об эволюции живого мира, указывалось на связь между родственными видами, а в качестве причины изменения видов называлась роль электричества и магнетизма в этом процессе. Автор проводил такую аналогию: Поэтому нельзя исключить, что растения возникли именно такими, ибо в их формировании приняли участие электрические силы.

Несмотря на такие поверхностные суждения, автор создал произведение, читавшееся с неослабевающим интересом. Один из приятелей Дарвина, писатель и публицист Роберт Чемберс, прислал ему экземпляр нашумевшей книги, и Дарвин с интересом ее читал. Через шесть лет после выхода книги стало ясно, что ее автором и был тот самый Чемберс.

Он написал 5 июня г. С другой стороны, именно в январе того же года в письме к ботанику Джозефу Гукеру, сыну директора Королевского ботанического сада и зятю тогдашнего патриарха геологии Чарлза Лайеля, Дарвин сообщил, что размышляет над проблемой изменчивости видов.

Идея Ламарка о постепенном совершенствовании видов стала к этому времени достаточно популярной. Подобно тому, как капля долбит камень, повторявшиеся десятилетиями утверждения о естественном развитии, появлении новых видов делали свое дело и приучали людей к мысли о допустимости эволюции. Он действительно в эти годы жаловался на здоровье диагноз не был поставлен, и он оставался больным на протяжении еще 40! Казалось бы, если он так дорожил своей задумкой об эволюции, что готов был тратить деньги на уплату гонораров из оставляемого наследства, то должен был бы расходовать все доступные силы и время на доведение главного труда до финального этапа.

Но ничего подобного не произошло. Одну за другой он издавал толстые книги о чем угодно, но не об эволюции. А очерк об эволюции так и лежал без движения. Почему боялся предать свой труд критике коллег? Может быть, опасался, что кто-то узреет в его труде заимствование из чужих работ без ссылок на истинных авторов?

Что Дарвин, правда, делал, так это часто напоминал своим высокопоставленным друзьям в письмах, что все свободное время употребляет на обдумывание проблемы эволюции. Некоторым адресатам Дарвина был известен его главный тезис в самых общих чертах: Именно они и обеспечивают прогресс в живом мире. Эдвард Блит и его идея естественного отбора Сторонники Дарвина объясняли позже такую странную его неторопливость с изданием труда об эволюции тем, что он будто бы был абсолютно убежден в том, что эта идея никому в голову прийти не могла, почему и спешить с публикацией гипотезы резона не было, хотя друзья поторапливали Дарвина с печатанием этой работы.

Это стало ясно из опубликованной уже после смерти Дарвина сохранившейся переписки сын Фрэнсис сообщил, что его отец не раз тщательно просматривал всю свою корреспонденцию и избирательно сжигал часть писем.

Однако вряд ли только непоколебимой уверенностью в своей оригинальности объясняется такое поведение Дарвина. По мнению Эйсли, который провел огромную поисковую работу, Дарвин не самостоятельно пришел к идее борьбы за существование, а заимствовал ее, причем вовсе не у экономиста Мальтуса, а у известного в те годы биолога Эдварда Блита, лично близко знакомого Дарвину.

Блит был на год моложе Дарвина, рос в бедной семье и из-за трудного финансового положения смог закончить только обычную школу. Чтобы обеспечить себя, он был вынужден пойти работать, а все свободное время проводил за чтением, усердно посещал лондонский Британский музей. Здесь им были выполнены первоклассные исследования природы Юго-Восточной Азии. Однако, согласно Блиту, отбор идет не в направлении все более улучшенных существ, приобретающих свойства, дающие им преимущества перед уже существующими организмами, а совсем.

Задача отбора, по Блиту, — сохранение неизменности основных признаков вида. Он полагал, что всякие новые изменения органов сейчас мы бы назвали их мутациями не могут принести чего-либо прогрессивного уже существующим видам, хорошо приспособившимся за миллионы лет к внешней среде. Изменения будут только нарушать хорошо отлаженный механизм взаимодействия среды и организмов. Поэтому все новички, неминуемо испорченные возникшими в них расстройствами, будут отсекаться отбором, не выдержат конкуренции с хорошо приспособленными типичными формами и вымрут.

Таким образом, Блит применил принцип отбора к дикой природе, хотя отбору была придана консервативная, а не созидательная роль4. Дарвин не мог не знать работ Блита: Он писал, и не раз, что внимательно и тщательно проследил за всеми публикациями, касающимися вопросов развития жизни на Земле, и особенно — за близкими ему по духу.

Он цитировал к тому же многие другие работы Блита, воздавая должное заслугам своего коллеги, поэтому никак не мог пройти мимо его работ о естественном отборе. Однако он ни разу не сослался на ту статью, в которой Блит четко и ясно изложил идею о борьбе за существование и о естественном отборе. Будучи гордецом и, как считали Эйсли и ряд других историков, одержимым манией ни с кем не разделяемой славы, Дарвин мог воспользоваться принципиальными положениями Блита, после чего начал приводить свои записи в порядок.

Сослаться на экономиста, а не на биолога, говорившего о естественном отборе в мире живых существ несколькими годами раньше, было безопасно, ведь приоритет в приложении экономического анализа к ситуации в биологическом мире оставался за биологом, то есть за ним самим.

Но и в этом утверждении дотошные историки нашли натяжку: Эйсли нашел еще несколько таких же случаев, когда Дарвин неделикатно обошелся со своими прямыми предшественниками и тем отчасти подтвердил правоту мнения, высказанного еще в г. Видимо, этим и объясняется загадочный факт нежелания Дарвина в течение почти 20 лет публиковать труд о происхождении видов.

В этот период жизнь избрала свои основные формы и больше их не меняла. Странно и то, что среди ранних ископаемых свидетельств не обнаруживается никаких следов их предшествующего развития. Нет никаких данных о том, что они "эволюционировали" в дарвиновском понимании этого слова. Неизвестно, к примеру, никаких ископаемых связей между первыми позвоночными и примитивными существами более раннего периода — хордовыми, — которых считают предками позвоночных.

Не менее загадочно и развитие амфибий — водных животных, способных при этом дышать воздухом и обитать на суше. Как объясняет в своей книге "За гранью естественного отбора" доктор Роберт Уэссон: Самые первые сухопутные животные появляются с четырьмя хорошо развитыми конечностями, плечевым и тазовым поясом, ребрами и отчетливо выраженной головой Через несколько миллионов лет, свыше миллионов лет назад, в ископаемой истории неожиданно появляется дюжина отрядов земноводных, причем ни один не является предком какого-либо другого".

Млекопитающие демонстрируют ту же внезапность и стремительность развития. Самые ранние млекопитающие были маленькими животными, ведшими скрытный образ жизни в эру динозавров — или более миллионов лет.

Затем, после загадочного и все еще не объясненного вымирания последних в ископаемой истории, в одно и то же время — около 55 миллионов лет назад — появляется дюжина с лишним групп млекопитающих. Среди ископаемых этого периода находят окаменелые образчики медведей, львов и летучих мышей, имеющих современный вид. Что еще больше осложняет картину — они появляются не в одном каком-то районе, а одновременно в Азии, Южной Америке и Южной Африке.

Причем все они появились в ископаемой истории не путем планомерной трансформации из своих предков, а в уже готовом виде — полностью сформированными, со своими весьма отчетливыми признаками. Можно сказать, что ископаемые свидетельства представляют собой историю огромной цепочки творений, объединенных лишь выбором формы, а не эволюционными связями. Устрицы и двустворчатые моллюски сейчас имеют практически такое же строение, как и тогда, когда они появились впервые около миллионов лет.

Двоякодышащие рыбы обитают на Земле без каких-либо существенных изменений уже около миллионов лет. Акулы сохраняют свой нынешний вид уже миллионов лет. Осетр, каймановая черепаха, аллигаторы, тапиры — все эти виды демонстрируют завидную стабильность формы уже свыше миллионов лет. Современные опоссумы отличаются от тех, что обитали 65 миллионов лет назад, только в самых незначительных чертах. Первая черепаха имела тот же панцирь, что и сегодня; первые змеи почти ничем не отличаются от современных змей; летучие мыши тоже практически не изменились, так же как лягушки и саламандры.

Если и наблюдаются какие-то изменения, то они ограничиваются по преимуществу размерами: Не наблюдается того, чтобы одна форма изменялась в другую, даже относительно близкую: К тому же подобные изменения носят, судя по всему, весьма избирательный характер.